ОБ АДАМЕ МИЦКЕВИЧЕ. Ямбическое действо

Е.Б. Рашковский

д.и.н (НИИ МЭМО имени Е.М. Примакова РАН)
почетный член Правления Общероссийского Библейского общества

 

…глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
Иосиф Бродский, «Пилигримы».

 

Одна из центральных категорий поэзии, публицистики и самого мышления Мицкевича — pielgrzym, pielgrzymka, pielgrzymstwo — странник, скиталец, скитание, скитальчество. Но одновременно — паломник, паломничество (лат. peregrinus — чужеземец). Странничество, скитальчество, паломничество Мицкевича — не только по кривизне Земли, но и ввысь. Не только — как это отмечал Вл. Соловьев — по царствам земным, но и к Царству Небесному. Это — сквозная тема всего его творчества.

С точки зрения исторической, странничество-паломничество Мицкевича обеспечило на протяжении XIX-XX столетий выживание миллионам поляков — в сражениях, в диаспорах, в тюрьмах, в ссылках, в лагерях уничтожения[1]. Тексты Мицкевича — со всей их глубиной и поэтичностью, со странными смешениями острейшего жизненного реализма и необузданной фантастики — были для этих людей вестью, казалось бы, не существующей, но непреложной для сердца страны. Еще раз повторю: поэтические тексты Мицкевича были вестью и матрицей, и чаянием воскресения, казалось бы, безнадежно утраченной Ojczyzny. Многие сотни страниц польского культурного наследия повествуют об этом.

Но что еще очень важно и для нас, россиян: Мицкевич — прежде всего через Пушкина — есть часть духовного и культурного самоопределения нашей собственной страны. Дело не только и даже не столько в пушкинских переводах из Мицкевича и не только в том, что поэтические импровизации Мицкевича послужили основою к пушкинским размышлениям о самóм феномене поэзии на страницах «Египетских ночей»[2]. Дело прежде всего в том, что посвященные России и Петербургу фрагменты «Дзядов» составили исторический и философский контекст — отчасти даже и подтекст — «Медного всадника»«, этого великого поэтического акта самопознания России.

Долгие-долгие годы я мечтал написать научное исследование по всему этому комплексу проблем. Но, боюсь, поэтический дискурс опередил мои «научные» изыскания, и в тяжеловесной «научной» прозе уже не выразить того, что выразило себя в стихах.

Осенью 1998 г., во время Соловьевского конгресса в Неймигене, мне посчастливилось показать фрагменты этой поэмы Анджею Валицкому, польскому историку мысли, который, сам того не ведая, был на протяжении 60-х — начала 70-х годов моим заочным учителем философской историографии. Ученый несколько раз прочитал фрагменты вслух и одарил меня самыми добрыми словами…

А уж научный и притом современный российский труд о пронизывающем века и страны духовном и поэтическом пилигримстве-странничестве Мицкевича напишет кто-то другой. Мой поезд почти что ушел[3]…

 

* * *

Эта как бы мини-поэма, составленная из стихотворений разных времен, нуждается в кратком предуведомлении.

Не описание духовного пути Мицкевича, как это сделал когда-то Владимир Соловьев, — но, скорее, субъективные заметки в стихах… Однако все стихотворения странным образом соотносятся с вехами жизни поэта.

Первое стихотворение связано со временами пребывания поэта в России (1820-е годы). Речь, в частности, и о Пушкине. Само название стихотворения отсылает нас к «Оде к юности»: “razem, młodzi przyjaciele…” В текст этого стихотворения вошли и намеки на любовные авантюры Каролины Собаньской — роковой дамы, что прошла через судьбы и Пушкина, и Мицкевича. Не случайно же на страницах «Пана Тадеуша» Мицкевич в какой-то мере опознаёт Собаньскую в Телимене, а через Телимену еще глубже опознаёт и познаёт самого себя.

Второе и третье стихотворения соотносятся с эмигрантским периодом его жизни (30–40-е годы), с работой над «Паном Тадеушем», с воспоминаниями о Пушкине, с лихорадочными пророчествами, со сложностью отношений поэта с мистиком Анджеем Товяньским (1799–1878).

В ткань поэмы вводится и Тема — мой перевод одной из самых трагических элегий Мицкевича.

А стихотворение четвертое соотносится с последними днями жизни поэта (Стамбул, ноябрь 1855). Вообще, судьба Мицкевича была такова, что нарастание трагизма его музы и нарастание внутренней высоты его личности шли рука об руку. Что и было отмечено в свое время Соловьевым.

Возможны недоумения по части подзаголовка поэмы. Однако, на мой взгляд, ямбовая стопа — при всем богатстве ритмических возможностей — как бы неисчерпаемая золотая валюта поэзии российской…

И уж совсем недавно сообразил, что поэма построена по принципу четырехчастной симфонии.

 

 

1. Allegro: «Друзья младые»

Nie znajdzicie na żadnej z map
Tajemniczej ojczyzny poetów…
Julian Tuwim[4].

Гусары и флиртующие дамы,
и небосвод над морем голубой…
Мне снятся Александры и Адамы —
поэты, разлученные судьбой.

Барочный храм глядится в воды Вислы,
но тяжкой влагой плещется Нева…
Откуда — небывалые слова?
Откуда — примиряющие смыслы?

С поэтами обходятся сурово,
поэтов можно стравливать хитро, —
зачем же планы города Петрова
хранятся в тайных ящичках бюро?

Бывает — как над рифмами не царствуй —
но отчего расклад судеб таков,
что тайное шляхетское бунтарство
порой заводит в стан большевиков?..

Поэты, разобщенные судьбой, —
мне снятся Александры и Адамы…
Ну, а пока — флиртующие дамы,
и небосвод над мiром — голубой…

 

2. Andante cantabile: Поэтика

Волшебный вымысел поэта,
как мне не думать о тебе?
Судьба судьбу задела где-то,
судьба через судьбу продета
и растворяется — в судьбе.

Ах, эти рифмы, эти строки!
От слез или от рифмы пьян, —
кто был в компаниях высоких
Тадеушей или Татьян,

где притязанья беспардонны
до самого конца времен?
Мы все глядим в Наполеоны…
В кого ж глядит Наполеон,
самим собою упоенный?

Сегодня строчки, завтра стрýи, —
кто ж не изведал силы их?
Над бедной перстью торжествуя,
живыми спектрами ликуя,
играет водопадный стих!

 

[Tema:] Gdy tu mój trup…

Когда теряю сам себя в собранье глупом,
Когда вокруг меня снуют и мельтешат,
Я посреди людей живу ходячим трупом,
Но далеко от вас скорбящая душа:

Душа моя живет в покинутой отчизне —
Я силой памяти к себе ее зову —
Реальнее моей реальной полужизни,
Роднее всех моих родных по естеству.

Забросив все долги, заботы и забавы,
Забросив все труды безумные свои, —
Спешу к себе в Литву. Благоухают травы,
Шумят аллеи пихт, играют воробьи…

И видится вдали: со светом, спозаранку,
Оставя позади свой неприметный кров,
Спешит, или — верней — плывет ко мне белянка
Среди зеленых волн мерцающих хлебов.

Paris, 1839–1840

 

3. Alla polacca: Полонез Рашковского

Своей судьбы
просматривая тезы
и ощутив
подавленный порыв, —
расплачешься
при звуках полонеза,
несбывшегося рыцаря открыв.

Пускай земли меняется обличье
и кто-то к новой гибели спешит, —
но каббала
Adama Mickiewicza
всегда была
частицею души.

Покуда
не пришла пора проснуться,
покуда жизнь —
еще полужива, —
из глубины
горячечные
рвутся —
горящие! —
товяньские слова.

И вновь судьбы
пролистываешь тезы,
и душу рвет
подавленный порыв, —
и каешься
при звуках полонеза,
несбывшегося рыцаря открыв…

 

4. Finale: Marcia funebre

 Мицкевич умирает и размышляет про себя:
Бывает так, что в сердце пусто.
Но сохраним в беде любой
одно неловкое искусство:
искусство быть самим собой.

В цепи запретов феодальных,
в тисках сместившихся времен —
какой враждой, какою тайной
окован я — и окрылен?

Пошлют на виселицу судьи,
потомки скажут: разглядел…
Меж тем, что было и что будет,
лежит неведомый предел.

Москва — Догобоко (Венгрия) — Москва
1962–2013–2022

__________

[1] Свидетельствами тому — поэзия Владислава Броневского, мемуаристика Юзефа Чапского, кинематограф Анджея Вайды и многое другое…

[2] Да и сам Мицкевич гениально описал импровизацию Янкеля на цимбалах в XII книге «Пана Тадеуша». В преднадписании к XII книге Мицкевич определяет импровизацию Янкеля как «Всем концертам концерт» (“Koncert nad koncertami”).

[3] Именно — почти. В 2014 г. была опубликована моя работа «Цимбалы Янкеля: вновь о Мицкевиче и истории польского мессианизма» (Соловьевские исследования. Иваново. 2014. Вып. 4 (44) С. 45-58).

[4] «Таинственной прародины поэтов // Не обнаружите ни на какой из карт». Юлиан Тувим.